Эшафот
Ноя 18, 2009 Читальный зал
***
«Дон, дон, дон,- раздавался мерный звон».
«Опять этот навязчивый сон. Опять эта мистерия. Опять… мечта».
Он резко сел на каменном полу, покрытом соломой. Свет еле-еле пробивался сквозь маленькое зарешеченное окошко в самом верху камеры. Действительность немилосердным потоком хлынула в сознание. Он со стоном упал обратно на свое ложе, зажимая уши руками. Он делал все, чтоб сон, обернувшийся кошмаром яви, не терзал его слух ударами металлического ключа по прутьям дверей узилища. «О чем там было?- Он пытался успокоиться и забыться посторонними мыслями – Да, как мне бы и хотелось…» Несмотря на ужасный шум, Он вновь погрузился в грезы… Они стояли на лугу. Ласковое солнышко будто бы обнимало их своими лучами. Огромные, потрясающие по красоте бабочки порхали вокруг них. Но они ничего не замечали. Он видел только Ее, а Она – Его… легкие облачка пролетали в фантастически голубом небе. Они играли в догонялки со своими братьями, которые несли игривые воды местной речушки. Они стояли, обнявшись. Их мысли были далеко и в то же время поразительно близко отсюда. Их глаза отражались в глазах. А их смутные фигуры неясно отражались в блистающих куполах небольшой ладненькой церквушки. Полный монашек в рясе благостно смотрел на влюбленных. Но вот он, будто вспомнив что-то важное, направился к колоколам.
«Дон, дон, дон, – раздавался медный звон».
«Ох, неужели опять? Мистерия. Мечта…»
Он поднялся, стряхнув с себя остатки сна. Тюремщик был уже далеко от его камеры, вместе с мерным звоном ключа по решеткам. Он потянулся, до хруста вытягивая руки. Камера была все такой же. Сколько он уже здесь пробыл? День? Месяц? Вечность?.. Когда бы Он ни просыпался, за окном стоял жаркий полдень, совсем неласковое солнышко нещадно светило прямо внутрь камеры, стараясь выжечь все живое. Он по привычке вытянулся, встал на цыпочки, схватился за прутья, закрывавшие окошко, и тут же отдернул. Он опять забыл, что можно обжечься. Он многое забывал…
- Ты опять забыл! Как ты мог?
- Ну, Малыш, не сердись, ты же знаешь, я постоянно все забываю,- оправдывался
Он, смущаясь за свою неловкость.
- Вот так ты всегда! Всегда! – Она развернулась и, как всегда гордо подняв голову, спокойным шагом удалилась прочь. Это уже потом, дома, будут слезы, рыдания, угрозы. А сейчас Она холодна, недоступна и далека от всех проблем. Она знала, что Он сейчас проклинает все на свете, злится на себя. Конечно же на себя. Ни в коем случае не на нее. Он как всегда в растерянности и смотрел ей вслед. Он был раздосадован. Он не знал, то ли плакать ему, то ли смеяться. И злился. Злился на себя, свою нерешительность, нелепость, невежество…
Он помнил. Он забывал детали. Он мог упустить, как зовут ее бабушку или то, что вязать ее учила троюродная тетушка. Он помнил Ее несдержанный, необузданный смех, Ее страстную и норовистую натуру, Ее тонкий стан, Ее незабываемые, выразительные, так бесконечно любимые глаза… Он помнил все. Но многое забывал… Он играл по Ее правилам. Он не знал, когда это началось. Видимо, уже давно. Она играла. А Он играл вместе с нею. Исключительно по Ее правилам. И теперь, и всегда больше всего пугала неизвестность. Он резко повернулся на скрип открывающейся двери.
- Эй, ты, на выход,- таким же насквозь ржавым и скрипучим голосом приказал вошедший в камеру надзиратель.
Когда-то, когда Его вели сюда, коридор казался бесконечно длинным. А теперь они прошли то же расстояние удивительно быстро. Он, словно в забытье, погрузился в собственные мысли.
… Очнулся он уже на эшафоте. Мутным взглядом окинул толпу. И все размышлял, думал, анализировал…
Монашек наставительно поднял палец.
- Вера есть главное в человеке. На ней зиждется все мирозданье. В том числе и вера в Бога. Ибо Творец создал мир, а чтоб мир сей не рухнул, нужно верить. Он задумчиво посмотрел на наставника.
- Но святой отец, ведь давая веру, мы даем силу. А если дать много силы, кто-то может стать чересчур могущественным для нашего хлипкого мира. Монах тяжело вздохнул, отнюдь не застигнутый врасплох. Он откашлялся, поправил рясу и продолжил.
- Ты слишком умен, а в наше время не след думать много. Но вообще-то ты прав.
делая кого бы то ни было слишком сильным, мы делаем себя слишком слабыми и уязвимыми. Но без веры человек жить не сможет тоже. Жить в полной мере. Существовать да, возможно. Но не жить. Святой отец перевел дух и под внимательным взглядом серых глаз размышлял дальше.
- Но веру человеку может заменить любовь. Только вот штука эта слишком опасная. Как раскаленная подкова. Знающий человек возьмет ее щипцами да в рукавицах. А
вот неискушенный может обжечься. Обжечься сильно. И отбросить ее. Но тот, кто удержит ее, получит многое. И никакая вера не сможет этого дать, как бы еретически мои слова не звучали. Взглянув в глаза внимающему, наставник вздохнул еще глубже и тяжелее.
- Тому же, кто приложил подкову к самому сердцу, не поможет уже ничего. Вырвать можно только с мясом и кровью железо сие. И страшная рана та излечима будет. Но времени потребно слишком много. Человеку же, потерявшему любовь и не обретшему веру, поможет лишь надежда. Ибо надежда пребывает с нами всегда, и даже на самом краю никто не сможет ее отобрать.
… Он мутными глазами смотрел на площадь и собравшихся на казнь людей. Краем уха он слушал озвучиваемый приговор.
- … а так же за оскорбления и деяния, порочащие честь королевы… («Королевы, надо же,- еще мимоходом успел удивиться Он, – впрочем я согласился играть по Ее правилам .»)… приговаривается к смертной казни через повешенье. Сей злоумышленник может надеяться на милость Ее Величества и имеет право последнего слова. Он молча глядел вдаль. Человек, так и не обретший веру. Человек, потерявший любовь. Он стоял и молчал. И надеялся…
автор: самБУКА
Похожие посты
Теги: Рассказы
Оставить комментарий